Любовь не терпит вопросов «почему» и «за что». То же с Петербургом. Есть, разумеется, прекрасные места и на Петроградской, и на Васильевском. Но место, где мы оказались: с Галерной на площадь и, кружа каналами вдоль «Новой Голландии», через Храповицкий мост к Аларчину, откуда видна уже каланча у Старо-Калинкина моста… выйти к Покрову, глянуть издали на синие глыбы куполов Троицко-Измайловского собора, короче, гулять по Коломне есть одно из сильнейших ощущений Петербурга.

Завещано, так сказать, Пушкиным: дом адмирала Клокачева на Фонтанке — первый послелицейский адрес; «Домик в Коломне»; «Медный всадник» (Евгений «живет в Коломне…»).

Гоголь тонко чувствовал и понимал Коломну, не любя ее, но что такое ненависть, как не обратная сторона любви. Помните, в «Портрете»: «тут все непохоже на другие части Петербурга; тут не столица и не провинция; кажется, слышишь, переходя в коломенские улицы, как оставляют тебя всякие молодые желания и порывы»…

Коломна — это участок города между Мойкой, Пряжкой, Фонтанкой и Крюковым каналом — бывшая 4-я Адмиралтейская, или Коломенская часть, по дореволюционному административному делению Петербурга. Екатерининский канал делит Коломну на две части: Большая — с Воскресенской церковью на «Козьем болоте» (ныне, кажется, называемом «Кулибина» — от куликов, что ли, болотных) — и Малая — с церковью Покрова. Оба храма были разрушены.

Сходство с названием древнего русского города Коломны, в ста верстах от Москвы, не должно вводить в заблуждение. Еще первый историк Петербурга Андрей Богданов называл эту местность «Колоною», очевидно, от итальянского слова colonna («линия», «строй»), что соответствует регулярному плану местности с пересекающимися под прямыми углами широкими улицами. Не повторяя общеизвестных трюизмов насчет влияния итальянцев на петербургскую архитектуру (Растрелли-Кваренги), согласимся, что если в Петербурге можно найти какое-то сходство с Венецией, так именно здесь, в Коломне.

Если в Петербурге можно найти какое-то сходство с Венецией, так именно здесь, в Коломне

Сходство, скорее, умозрительное: общее, теснящее душу чувство, определение которого — тоска ли, томление, грусть — не будет вполне адекватным. Влажное дыхание морской стихии, незримой, присутствующей где-то за унылыми перспективами, замкнутыми на торцах глухими стенами. Сплошные линии фасадов, следующих изгибам каналов, с незначительными колебаниями в высоте разноэтажных зданий и сдержанной пестроте штукатуренных стен, создают бесконечно вибрирующую, трепетную картину, которая — в иных пропорциях и красках — околдовывает на узеньких улицах Венеции, пересекаемых бесчисленными каналами. Низенькие подворотни, тенистые проходные дворы, возможность затейливого перехода через двор, чью-то парадную в следующие двери, на соседний двор, насквозь, к каналу через улицу, таковы прогулки по Коломне.

Есть здесь одно место — там, где Екатерининский канал после всех своих бесконечных извивов выходит на финишную прямую, впадая в Фонтанку… Стрелка Малой Коломны, с домом-утюгом на углу Садовой… Тут, действительно, что-то неуловимое наводит на воспоминания о подлинном уголке Венеции: рядом с железнодорожным вокзалом, где переброшен мост на Джудекку через Большой канал.

Художники любили Коломну. Не только Репин, писавший своих «Запорожцев» в доме на площади, названной его именем. Это, собственно, скорее площадка с несколькими деревьями: «Плешивый садик», как называли его в старину.

Весна, 1905 — Константин Сомов

Замечателен старинный верстовой столб в виде гранитного обелиска на мраморном постаменте, с овалом солнечных часов: такой же видим мы на прелестной акварельке К. А. Сомова «Весна». Отсюда начинался счет верстам до Петергофа.

За Фонтанкой в XVIII веке считалось уже предместье, деревня Калинкина, потому и мост, с романтичными каменными башнями и декоративными цепями, назвали Калинкиным. Годы его строительства обозначены на больших медных досках, с курьезными сокращениями: «Н», т. е. «начат» в 1786, и «О» — окончен в 1788.

В настоящее время здесь два Калинкиных моста: «старый» и «малый» (последний в устье канала Грибоедова), но как бы их ни именовать, мост с башнями через Фонтанку — самый, что ни на есть, подлинный Калинкин мост. Глянув с него в сторону взморья, видишь вырисовывающиеся на фоне высокого неба портальные краны, корпуса строящихся кораблей и старинные эллинги Адмиралтейского завода. На левом берегу низенькие, в строгом классическом стиле домики, из которых один особенно заметен декорирующей подворотню аркой с красивым замковым камнем. Место в своем роде любопытное. В петровские времена существовала здесь прядильня «для непотребного и неистового женского пола», а поскольку пол этот немало способствовал распространению дурных болезней, то в 1781 году открыли первую в столице Калинкинскую венерическую больницу (лечат в ней и поныне).

В петровские времена существовала здесь прядильня «для непотребного и неистового женского пола»

Вверх по Фонтанке — вид на Троицкий собор, безусловно, напоминавший художникам, проходившим академическую практику в Риме, подобную перспективу на Св. Петра, с Тибра, если идти от пьяца дель Пополо. Диковат параллелепипед «Советской» гостиницы, но его как-то не очень заметно.

Ближе к мосту видны живописные строения с фигурными наличниками, смутно напоминающими боярский терем (Фонтанка, д. 154). Архитектор Ю. Ю. Бенуа так перестроил в начале века ампирный особнячок, в котором в 1860 году разместилась Крестовоздвиженская община сестер милосердия. Основана она была в Крымскую войну: сто двадцать сестер под руководством Н. И. Пирогова оказывали помощь раненым в Севастополе (когда распоряжался там князь Александр Сергеевич Меншиков).

Еще ближе, в начале Старо-Петергофского, простые по архитектуре, но монументальные здания николаевского ампира принадлежат Морскому Адмиралтейскому госпиталю Петра Великого. Учрежденный Царем-преобразователем на Выборгской стороне, сюда госпиталь перебрался в 1836 году; часто можно видеть в окнах юных морячков в больничных пижамах, тоскующих без курева…

Для читателей интересно было бы вспомнить, что у Калинкина моста, напротив Морского госпиталя, в начале XIX века разместился Благородный (т. е. для дворянских детей) пансион Главного педагогического института, с 1819 года преобразованного в университет. Как раз в пору преобразований учился в пансионе Михаил Глинка, привезенный в Петербург тринадцатилетним мальчиком. Поселили Мишу в особой комнатке в мезонине, где с ним жили еще три мальчика и гувернер, Вильгельм Карлович Кюхельбекер (только за год до того кончивший Лицей вместе с Пушкиным).

Пансион был побольше Лицея, число воспитанников доходило до ста, но учили так же хорошо. Опытные преподаватели, насыщенная программа. За четыре года Глинку выучили зоологии, географии, математике, астрономии, латинскому, греческому, немецкому, французскому и английскому языкам. Он еще по собственной охоте овладел персидским. Упражнялся, несомненно, и в музыке. Рояль стоял для него в том же мезонине.

Здание Благородного пансиона не сохранилось, но уцелел соседний каменный флигель (Фонтанка, д. 164), где была богадельня для воспитанников петербургского Сиротского дома, «неспособных к занятиям по причине телесных недугов», построенный в 1823 году.

Ольга Александровна Спесивцева

Уж если мы смотрим на Фонтанку с Калинкина моста, как не вспомнить о странной истории, случившейся где-то здесь 16 июня 1924 года. Подающая надежды двадцатилетняя балерина ГАТОБа (бывшего Мариинского театра) Лидочка Иванова каталась по Фонтанке на моторной лодке с пятью кавалерами. И каким-то необъяснимым образом лодочка столкнулась с пароходиком «Чайка», устремлявшимся в Кронштадт. Четверых спасли, а Лидочка с одним из приятелей утонула, что загадочно, прежде всего, потому, что Фонтанка не так уж широка и глубока. Пошли слухи. Шептали об Ольге Александровне Спесивцевой, прима-балерине, за которой тогда ухаживал Борис Гитманович Каплун, племянник Урицкого, комиссаривший на ниве городского хозяйства. Предполагалось, что Спесивцева, видя в Лидочке соперницу, решила ее устранить таким экзотическим образом. Можно быть уверенным, что это не более чем сплетня. Спесивцева вскоре благополучно покинула Советскую Россию, работала у Дягилева, сошла с ума, как Нижинский, и умерла в глубокой старости. Любопытно, что и комиссар Каплун удрал за границу, где бесследно сгинул. На эту тему ныне поставлены уже кинофильм и даже балет, имеющие, как водится, мало сходства с реальной историей (а какова она была, кто знает!)

Бедная утопленница и слухи о ней занимали воображение Кузмина, намекнувшего в своей «Форели»:

Уносится тайком чужой портфель,
Подносится отравленная роза,
И пузырьками булькает со дна
Возмездие тяжелым водолазом…

Раз вспомнили о балете, то укажем на дом 129, в самом конце Садовой, у Мало-Калинкинского моста. Дом стоит с середины прошлого века, сооруженный плодовитым столичным архитектором А. X. Пелем, но в начале 1910-х годов перестроен в духе модерна, с вазами и театральными масками на пилястрах. Декор указывает на то, что в доме жили служащие Мариинского театра. Здесь провела детские годы Тамара Платоновна Карсавина, славная дуэтами своими с Нижинским («Поцелуй розы», Балерина в «Петрушке», «Жар-птица»), что неплохо было бы отметить мемориальной доской.

Садовая, 129

Через канал, в Большой Коломне, давно нависает над нами мрачный силуэт Съезжего дома, одного из немногих сохранившихся в Петербурге (1849–1851, арх. Р. А. Желязевич). Его узкая, длинная каланча с машикулями напоминает муниципальные синьории средневековых итальянских городов. Здание и поныне отвечает своему назначению, здесь размещены противопожарные службы.

Здесь, в Коломне, особенно ощущается бестолочь современной топонимики Петербурга, с ее хаосом восстановленных «исторических названий» и осколков советского быта. В самом деле, почему канал называется Грибоедова? Речка Кривуша, одетая в каменные берега и отчасти выпрямленная в царствование Екатерины II, по справедливости была названа Екатерининским каналом, как Александровским именовался канал Обводный, прорытый при Александре I. Но при чем же здесь Фамусов с Чацким? Это загадка, одна из петербургских тайн.

Рискнем сделать следующее предположение. В угаре первых послереволюционных лет переименования осуществлялись исключительно в честь партийных и советских работников или, по крайней мере, лояльных к режиму деятелей: трампарк Смирнова, табачная фабрика Клары Цеткин, автоклуб имени Тимирязева. И вот в 1922 году скончался довольно известный еще с дореволюционных времен, но без всякого саботажа трудившийся на ниве городского хозяйства инженер К. К. Грибоедов. Его и увековечили, вместо бывшей царицы: как же, канализация, водоснабжение, гороткомхоз! Имя вскоре забылось, а мы думаем, что это из-за «Горя от ума» такая честь.

Есть здесь такие монстры, как улица Союза печатников или неопределимое по возрасту и падежу Володи Ермака. Но сохранились и старинные теплые названия: Канонерская, Лоцманская, Мясная, Дровяной. Переименования затеяла еще дореволюционная городская дума, вследствие чего, например, никому не мешавшая Хлебная стала называться Витебской (вот уж впрямь, ни к селу ни к городу). Топонимическая страсть не оставляла градоначальников с переменами социального строя. По крайней мере, Екатерингофский проспект (т. е. ведущий в Екатерингоф, загородную усадьбу царицы Екатерины I) назвали не каким-нибудь героем-подводником, а в честь композитора Н. А. Римского-Корсакова.

Назовем, однако, адрес по-старому: Екатерингофский, д. 97. Дом, принадлежавший художнику Константину Андреевичу Сомову. Еще раз отметим справедливость наблюдения, что дома своим видом отвечают характеру их владельца. Дом типичный петербургский, что называется, «рядовой застройки». Но это и хорошо: скромность и достоинство, без стремления чем-то выделиться, поразить. Впрочем, есть и балкон с коваными перилами, и наличники над окнами, но все в меру, строго, со вкусом. В отличие от неряшистого фасада дома друга Философова.

Дом был приобретен в 1887 году отцом художника, Андреем Ивановичем. Дворянство Сомовых шестисотлетнее, происходит от выехавшего в 1389 году из Золотой орды к Великому князю Дмитрию Иоанновичу Мурзы-Ослана, принявшего святое крещение под именем Прокопий. Один из внуков его, Андрей, по прозвищу «Сом» — отсюда Сомовы. В семье сохранялось предание о расточительных забавах предка, Ивана Иоасафовича, московского барина XVIII века, устроившего в своей усадьбе необыкновенные сады с павильонами и храмом Амура, который сам расписывал. В конце жизни он разорился и был взят под опеку.

Дети его получили изрядное образование. Осип Иванович — академик, выдающийся математик. Андрей тоже окончил университет по физико-математическому отделению, но потом увлекся историей искусств. Двадцать три года он был хранителем картинной галереи Императорского Эрмитажа, описание которой издал в 1859 году.

Женат был Андрей Иванович на Надежде Константиновне Лобановой. Костя родился 18 (30) ноября 1869 года — в сравнении с друзьями, не так уж поздно: отцу было всего 39 лет.

С домом на Екатерингофском связан анекдот, сочиненный Алексеем Михайловичем Ремизовым, писателем очень талантливым, но обозленным (жизнь была трудна!) Дурашливая вязь ремизовского письма невозможна для пересказа, а мемуары его таковы, что можно подумать, будто он все выдумал. Но по косвенным признакам угадывается реальная биографическая основа.

Дело происходило в тот недолгий период, когда Сомов близко был дружен с Кузминым. Познакомились они через Нувеля. Повесть Кузмина «Приключения Эме Лебефа», посвященная «дорогому Сомову», вышла в 1906 году, а знаменитый портрет поэта с красным галстуком художник написал в 1909 году. Осенью 1906 года они, вроде бы, даже вступили в интимную связь, но ненадолго. Оба предпочитали молодежь, и на этой почве даже приревновывали к общим любовникам.

Можно считать и вымыслом, но существует легенда, будто Екатерина Великая, женщина без предрассудков и умевшая ценить мужскую красоту, заказала фарфоровую модель орудия прославленного Потемкина. Будто бы именно эта модель находится под большим секретом в Эрмитаже. Проверке факт не поддается, но изготовление подобных игрушек в развратном осьмнадцатом столетии было делом само собой разумеющимся. Годмише широко практиковались: достаточно перелистать сочинения маркиза де Сада, издающиеся ныне массовыми тиражами для бывших советских читателей.

СОМОВ Константин Андреевич

Завязка рассказа Ремизова заключена в том, что Андрей Иванович Сомов — хранитель, как мы помним, Эрмитажа — по просьбе сына принес футляр с курьезным предметом в квартиру на Екатерингофском, где был устроен показ для избранного круга. Собрались, как бы за чаем, с женами, у кого были: Бенуа, Добужинские, Розановы, Нувель, Кузмин (Ремизов и Дягилева называет, в чем мы усомнимся, по недружбе его с Сомовым), еще три-четыре человека.

Дам оставили беседующих за чаем с Анной Андреевной, а кавалеры перешли в кабинет. Предмет осмотрели во всех подробностях, запаковали вновь в бумагу, вату, обмотали шелками и уложили в ларец. Тут Ремизов и высказался: это, мол, так, бездыханный предмет, а я знаю живое нечто, по размерам не уступающее. Все заинтересовались, стали просить познакомить. Оказалось, есть такой долговязый парень, кое-где уже печатавший юмористические стишки. Не лишенный таланта, но никому не известный. Ремизов знал его через приятеля, газетного репортера А. И. Котылева, у которого Петруша снимал комнату. А фамилия его была, как ни удивительно — Потемкин.

Рекомендация сильно ему помогла. Нувель немедленно вышел на юношу, завел его к Сомову, там был и Кузмин… «Петрушу, — пишет Ремизов, — пичкали пирожками и играли с его живым потемкинским — три часа». С тех пор Петр Петрович Потемкин, один из главных авторов популярного юмористического журнала «Сатирикон», пошел в гору. И людям удовольствие, и молодому дарованию польза. Как квартирохозяин Котылев говорил: «Что ж, стесняться нечего: ну, поиграют-поиграют и бросят. Так оно и вышло, я этих господ знаю, а ему какая убыль — слава Богу, на всех хватит!»

… Направляясь от сомовского дома по Екатерининскому каналу к Аларчину мосту, видишь на переднем плане истончающиеся кверху купола Исидоровской церкви, а за крышами домов самые кончики золоченых маковок и кусочек шпиля колокольни Никольского собора, что в целом имеет оттенок восточной пряности и затейливости, намек на Византию, то есть, опять ассоциативный отзвук: Сан-Марко, Венеция.

Колокольня Никольского Собора

Квартал напротив «Николы Морского» в конце XVIII века принадлежал зодчему и масону Василию Баженову, известному загадочной близостью с императором Павлом I.

Угловой дом по нынешней улице Глинки, 15 был куплен в 1799 году метрдотелем императрицы Марии Федоровны Луи Бенуа, женатым на дочери медника Гроппе, и по наследству перешел к сыну, Николаю Леонтьевичу, придворному архитектору Николая I.

Младший сын архитектора — уже знакомый нам Александр Бенуа. В этом доме и рождался «Мир искусства».

Из книги Константина Ротикова «Другой Петербург»

Метки:
Категории:Главное История